Category: юмор

kluven

(no subject)

[ REPOST https://rms1.livejournal.com/601747.html ]

Бостонское чаепиетие хохлов

Украинской государственности сегодня четыре года - именно от 2 Мая 2014 года хохлам следует отсчитывать свою государственность, первая победа, заявка на существование, самостоятельные действия. Пока "Украину" во внутриполитических целях формировали Центральные державы её всё же государством считать было нельзя, австро-германский фантом. Потом большевики, как ни старались, тоже не могли Голем оживить, получалась в лучшем случае карикатура на Россию (на манер хохляцкого "языка"). Но вот Украина, наконец, возникла. Железом и кровью, всё как создатели учили.

Ну с тех пор пока побед больших нет, но лиха беда начало. А оно положено.
kluven

Отто Вайнингер как икона русской интеллигенции, ч. 3

(часть 2)


Я считаю своим долгом еще раз подчеркнуть, хотя это должно быть и само собой понятно: несмотря на низкую оценку настоящего еврея, я тем не менее далек от мысли своими выводами служить опорой теоретическому, не говоря уже о практическом, преследованию евреев.  Я говорю о еврействе в смысле платоновской идеи – нет абсолютного еврея, как нет и абсолютного христианина, – я также не говорю об отдельных евреях, большинству которых я своими выводами не хотел бы причинить боль; и следует заметить, что многим из них была бы нанесена жестокая несправедливость, если бы все сказанное было применено к ним.  Лозунги вроде “покупайте только у христиан” – еврейские лозунги, ибо они рассматривают и оценивают индивидуума только с точки зрения его принадлежности к роду; точно также и еврейское понятие “гой” просто обозначает всякого христианина как такового и исчерпывающе определяет его ценность.

Здесь я не становлюсь на защиту бойкота, изгнания евреев, недопущения их ко всяким должностям и чинам.  Еврейский вопрос нельзя разрешить такими средствами, так как они лежат вне пути нравственности.  Но с другой стороны, и “сионизм” далеко еще не разрешен.  Он хочет собрать народ, который, как указывает Г.С. Чемберлен, еще задолго до разрушения иерусалимского храма отчасти уже избрал диаспору в качестве естественной формы своего существования – существования корня, распускающегося по всей земле, вечно подавляющего в себе свою индивидуацию.  Ясно, что сионизм хочет чего-то нееврейского.  Прежде всего евреям необходимо подавить в себе еврейство и только тогда они вполне созреют для идеи сионизма.

Для этой цели прежде всего необходимо, чтобы евреи сами себя понимали, чтобы они изучали и боролись против себя, чтобы они пожелали победить в себе еврейство [*].

[*] С.О.: Читатель с легкостью сопоставит это намерение Вайнингера с подобными же настроениями и утверждениями “русских интеллигентов” о том, что русские должны покаяться (точнее, вечно каяться) и “победить в себе русские комплексы” (“преодолеть тысячелетнюю парадигму несвободы” и т.п.)  Это бросающееся в глаза сходство неслучайно, ибо обе упомянутых разновидности – “еврейская” и “русская” – одного и того же в сущности стремления стать “арийцами” (“настоящими европейцами”) вызваны восприятием самих романогерманцев в качестве референтной группы и, соответственно, усвоением индивидуумом отрицательных оценок романогерманской культуры относительно его собственной группы.
Но до сих пор понимание евреем своей собственной природы идет не дальше того, чтобы сочинять относительно себя остроты и смаковать их.  Еврей совершенно бессознательно ставит арийца выше себя.  Только твердая, непоколебимая решимость достичь высшей степени самоуважения могла бы освободить еврея от еврейства.  Но это решение должен принять и осуществить отдельный индивидуум, но не целая группа, как бы сильна, как бы почтенна она ни была.  Поэтому еврейский вопрос может получить только индивидуальное решение; каждый отдельный еврей должен дать ответ на него прежде всего за свой собственный страх.

Иного решения нет и быть не может; сионизм также не в состоянии этого сделать.

Еврей, который победил бы в себе еврейство, еврей, который стал бы христианином [*], обладал бы бесспорным правом на то, чтобы ариец относился к нему как единичному лицу, а не как к члену, расы, за пределы которой его давно уже вынесло его нравственное стремление.  Он может быть вполне спокоен: никто не будет оспаривать его вполне основательного и справедливого притязания.  Выше стоящий ариец чувствует потребность уважать еврея; антисемитизм не доставляет ему особенного удовольствия и не является для него времяпрепровождением.  Поэтому он не любит, когда еврей откровенно говорит о евреях; кто же это все-таки делает, тот вызывает в арийце еще меньше благодарности, чем в самом еврействе, которое так чутко и болезненно воспринимает всякие обиды.  Но ариец уже во всяком случае не хочет, чтобы еврей оправдал антисемитизм своим крещением.  Но и эта опасность крайнего непонимания его благороднейшего стремления не должна смущать еврея, который жаждет внутреннего освобождения.  Ему придется отказаться от мысли совершить невозможное: он не может ценить в себе еврея, как того хочет ариец, и одновременно с этим позволить себе уважать себя, как человека.  Он будет стремиться к внутреннему крещению своего духа, за которым может последовать внешнее символическое крещение тела.

[*] С.О.: Вайнингер говорит здесь, разумеется,  (как особенно ясно из дальнейшего) не о действительном уверовании, а именно о внешнем, номинальном, осуществляемом ради социальных целей, переходе в иную религию – т.е. точнее было бы говорить, переходе не в христианство, а в “арийство” (в полном соответствии с замечанием Гейне о том, что “свидетельство о крещении является пропуском в европейскую культуру”, но “если бы закон позволял воровать серебряные ложки, мне не пришлось бы креститься”).  В устах русской интеллигенции эта фраза Вайнингера могла бы звучать: “русский, который победил бы в себе русскость, который стал бы настоящим европейцем (т.е. романогерманцем) ...
Столь важное для евреев и необходимое познание того, что собственно представляет собою еврейство и все еврейское вообще, было бы разрешением одной из труднейших про6лем.  Еврейство представляет собою гораздо более глубокую загадку, чем это думает какой-нибудь катехизис антисемитизма, и в своей последней основе едва ли удастся представить его с полной ясностью.  Параллель, которую я установил между женственностью и еврейством, и та скоро потеряет для нас свое значение, а потому я постараюсь воспользоваться ею.

В христианине борются между собою гордость и смирение, в еврее – заносчивость и низкопоклонство, в первом – самосознание и самоуничижение, во втором – высокомерие и раболепие.  В связи с отсутствием смирения у еврея находится его полное непонимание идеи милости.  Только рабская природа еврея могла создать его гетерономную этику, его Декалог – этот безнравственнейший из всех законодательных кодексов мира, обещающий за покорное и безропотное соблюдение чужой властной воли земное благоденствие и завоевание всего мира.  Отношение его к Иегове, этому абстрактному идолу, который внушает ему страх раба, имя которого он не осмеливается произнести, все это творит нам о том, что еврей, подобно женщине, нуждается в чужой власти, которая господствовала бы над ним.  Шопенгауэр как-то говорил: “Слово Бог означает человека, который создал мир”.  Бог евреев именно таков.  О божественном начале в самом человеке, о том “Боге, который живет в моей душе”, еврей ровно ничего не знает.  Все то, что понимали под божественным Христос и Платон, Экхарт и Павел, Гете и Кант, и все арийцы, от ведийских священнослужителей до Фехнера, в своих прекрасных заключительных стихах из “Трех мотивов и основ веры” – слова “и пребуду среди вас во все дни до скончания мира” – все это еврею совершенно недоступно, он не в состоянии понять этого.  Ибо божественное в человеке есть его душа; у абсолютного же еврея души нет.

Поэтому вполне естественно, что в Ветхом Завете отсутствует вера в бессмертие.  Как может человек ощутить потребность в бессмертии души, раз у него ее нет!  Еврею, как и женщине, чужда потребность в бессмертии: “anima naturaliter christiana”, – говорит Тертуллиан.

По тем же причинам у евреев отсутствует, как вполне верно доказал Г.С.  Чемберлен, истинная мистика; у них есть только безрассудное, дикое суеверие и истолковательная магия, которая называется “Каббалой”.  Еврейский монотеизм не имеет никаких общих точек с истинной верой в Бога, он является скорее отрицанием этой веры, не истинным служением во имя принципа добра, а “лжеслужением”.  Одноименность еврейского и христианского Бога есть кощунственное поругание последнего.  Религия евреев – это не религия чистого разума: это вера старых баб, проникнутых сомнительным, грязным страхом.

Почему ортодоксальный раб Иеговы в состоянии быстро и легко превратиться в материалиста, в “свободомыслящего?”  Почему лессингское слово “мусор просвещения” – что бы ни говорил Дюринг, этот антисемит на вполне справедливом основании – как бы направлено на еврейство?  Тут рабская психология несколько отодвинулась с тем, чтобы уступить место своей оборотной стороне – наглости; это две взаимно сменяющие друг друга фазы одного и того же хотения в одном и том же человеке.  Высокомерие по отношению к вещам, неспособность видеть или только предчувствовать в них символы чего-то таинственного и более глубокого, полнейшее отсутствие “verecundia” даже по отношению ко всевозможным явлениям природы – все это ведет к еврейской, материалистической форме науки, которая, к сожалению, заняла в настоящее время господствующее положение, которая, кстати сказать, отличается непримиримым враждебным отношением ко всякой философии.  Если согласиться с единственно возможным и единственно правильным толкованием сущности еврейства и видеть в ней определенную идею, к которой в большей или меньшей степени причастен каждый ариец, тогда замена “истории материализма” заглавием “сущность еврейства” уже не должна вызвать особенно резких возражений.  “Еврейство в музыке” было рассмотрено Вагнером: о еврействе в науке мне придется еще сделать несколько замечаний.

Под еврейством в самом широком смысле следует понимать то направление, которое в науке прежде всего видит средство к определенной цели – изгнать все трансцендентальное.  Ариец ощущает глубокую потребность всё понять и вывести из чего-то другого как некоторое обесценение мира, ибо он чувствует, что своею ценностью наша жизнь обязана чему-то такому, что не поддается исследованию.  Еврей не испытывает страха перед тайнами, так как он их нигде не чувствует.  Представить мир возможно более плоским и обыкновенным – вот центральный пункт всех научных стремлений еврея.  В своих научных исканиях он не преследует той цели, чтобы ясным познанием закрепить и обеспечить за вечно таинственным вечное право его.  Нет, он хочет доказать убогую простоту и несложность всего бытия, он сметает со своего пути всё, что стесняет свободное движение его локтей даже в духовной сфере.  Антифилософская (но не афилософская) наука есть в основе своей еврейская наука.

Евреи всегда были особенно предрасположены к механически-материалистическому миропониманию – именно потому, что их богопочитание ничего общего с истинной религией не имеет.  Они были самыми ярыми последователями дарвинизма, этой смешной и забавной теории о происхождении человека от обезьяны; они явились чуть ли не творцами и основателями той экономической точки зрения на историю человечества, которая совершенно отрицает дух как творческую силу развития человеческого рода.  Усердные апологеты Бюхнера, они теперь выступают наиболее вдохновленными защитниками Оствальда.

Тот факт, что химия в настоящее время находится преимущественно в руках евреев, как раньше в руках родственных им арабов – не случайность.  Растворение в материи, потребность все растворить в ней предполагает отсутствие умопостигаемого “я” – это черта чисто еврейская.

“O curas Chymicorum! o quantum in pulvere inane!”

Этот гекзаметр принадлежит, правда, самому немецкому из всех исследователей всех времен; его имя Иоганн Кеплер [6].

[6] Здесь я хотел лишь отметить влечение евреев к химии.  Другой химии, науки Берцелиуса, Либиха, ван т’Гоффа я здесь не касаюсь.
Современное направление медицины, в которую устремляются евреи целыми массами, несомненно вызвано широким влиянием на нее духа еврейства.  Во все времена, начиная с дикарей и кончая современным движением в сторону естественных методов лечения движением, от которого евреи, что весьма знаменательно, всегда держались в стороне – искусство лечения содержало в себе нечто религиозное; врач был священнослужителем.  Исключительно химическое направление в медицине – это именно и есть еврейство.  Но можно быть вполне уверенным, что органическое никогда не удастся вывести из неорганического; в лучшем случае, последнее удается вывести из первого.  Правда были Фехнер и Прейер, и в этом не может быть никакого сомнения, говоря, что мертвое возникает из живого, а не наоборот.  Мы ежедневно наблюдаем в индивидуальной жизни превращение органического в неорганическое (уже окостенение и кальцинация в старости, старческий артериосклероз и артероматоз подготовляют смерть; но никому еще не удавалось видеть превращение мертвого в живое.  Это и следовало бы – в смысле “биогенетического параллелизма” между онтогенией и филогенией – распространить на всю совокупность неорганической материи.  Если теория самозарождения должна была на всем пути своем, от Сваммердама до Пастера, уступать одну за другой занятые уже ею позиции, то следует ожидать, что ей придется покинуть и последнее убежище, которое она нашла в монистической потребности столь многих людей, если, конечно, потребность эту удастся удовлетворить другим путем и более правильным образом.  Быть может, уравнения для мертвого течения вещей окажутся когда-нибудь путем подстановки определенных величин времени предельными случаями уравнений для живого течения вещей; но мы не представляем себе, чтобы создание живого с помощью мертвого было возможно.  Стремление создать гомункула было чуждо Фаусту; Гете не без основания предоставил это сделать Вагнеру – фамулусу.  Химия и на самом деле имеет дело только с экскрементами живого; все мертвое есть не что иное, как экскрет жизни.  Химическое мировоззрение ставит организм на одну доску с его отбросами и выделениями.  Да как еще иначе можно было бы объяснить себе веру человека в то, что более или менее усиленным употреблением сахара можно воздействовать на пол рождающегося ребенка?  Эта манера касаться нецеломудренной рукой тех вещей, которые ариец в глубине души ощущает как промысел, пришло в естествознание вместе с евреем.  Время тех глубоко религиозных исследователей, для которых их объект казался всегда причастным к какому-то сверхчувственному достоинству, для которых существовали тайны, которых едва ли когда-нибудь покидало изумление перед тем, что они открыли и открытие чего они всегда ощущали как милость свыше, – время Коперника и Галилея, Кеплера и Эйлера, Ньютона и Линнея, Ламарка и Фарадея, Конрада Шпренгеля и Кювье – это время безвозвратно миновало.  Современные “свободомыслящие”, как люди совершенно свободные от всякой мысли, лишены веры в возможность имманентного открытия чего-то высшего в природе, как целом; именно поэтому они даже в своей специальной научной сфере не в состоянии подняться на ту высоту, которую занимали те люди, и вполне заменить их.

Этот недостаток глубины объяснит нам, почему евреи не могут выделить из своей среды истинно великих людей, почему им, как и женщинам, отказано в высшей гениальности.  Самый выдающийся еврей последних девятнадцати веков, семитское происхождение которого не подлежит никакому сомнению и который обладает несравненно большим значением, чем лишенный почти всякого величия поэт Гейне или оригинальный, но далеко не глубокий живописец Израэльс, – это философ Спиноза.  Всеобще распространенная, неимоверная переоценка последнего вызвана не столько углублением в его произведения и тщательным изучением их, сколько тем случайным фактом, что он единственный мыслитель, которого Гейне особенно усердно и внимательно читал.

Строго говоря, для самого Спинозы не существовало никаких проблем; в этом смысле он проявил себя истинным евреем.  В противном случае он не выбрал бы “математического метода”, который рассчитан на то, чтобы представить все простым и очевидным.  Система Спинозы была великолепной цитаделью, за защитными стенами которой он скрывался; ибо никто в такой степени не избегал думать о себе самом, как Спиноза.  Вот почему эта система могла служить средством успокоения и умиротворения для человека, который дольше и мучительнее всех других людей думал о своей собственной сущности.  Этот человек был Гете.  О чем бы только не думал истинно великий человек, он в конце концов думает только о себе самом.  Как верно то, что Гегель сильно заблуждался, рассматривая логическое противоположение, как некоторое реальное боевое сопротивление, так несомненно для нас и то, что даже самая сухая логическая проблема психологически вызывает у более глубокого мыслителя внутренний, властный конфликт.  Система Спинозы в ее догматическом монизме и оптимизме, в ее совершенной гармонии, которую Гете так гигиенически ощущал, ни в коем случае не является философией мощного духа; она скорее затворничество несчастливца, ищущего идиллию, к которой на деле он совершенно неспособен, как человек абсолютно лишенный юмора.

Спиноза неоднократно обнаруживает свое истинное еврейское происхождение; он ясно намечает предельные пункты той сферы, в которой вращается еврейский дух и за пределы которой он не в состоянии выйти.  Здесь я не имею в виду его полнейшего непонимания идеи государства; сюда также не относится и его приверженность к теории Гоббса о “войне всех против всех”, теории, которая будто бы характеризует первобытное состояние человечества.  Что особенно отчетливо указывает на относительно низкий уровень его философских воззрений – это его абсолютное непонимание свободы воли (еврей, по природе своей, раб, а потому и детерминист); но рельефнее всего это вытекает из того факта, что он, как истый еврей, видит в индивидуумах не субстанции, а лишь акциденции, лишь недействительные модусы единственно действительной, чуждой всякой индивидуации, бесконечной субстанции.  Еврей не монадолог.  Поэтому нет более глубокой противоположности, как между Спинозой и его несравненно более выдающимся и более универсальным современником Лейбницем, защитником учения о монадах, а также еще более великим творцом этот учения – Бруно, сходство которого со Спинозой поверхностное понимание преувеличило до уродливых размеров [7].

[7] Гением Спиноза не был.  Во всей истории философии нет ни одной фигуры, которая была бы в такой степени лишена мыслей и фантазии.  Если же в философии Спинозы склонны видеть застенчивое выражение глубочайшего отношения к природе – что всегда вызывается мыслью о Гете – то это самое превратное толкование этой философии.  Напротив, отношение Спинозы к природе было самое бессодержательное [было необыкновенно пустым].  С этим согласуется и то, что он ни разу в своей жизни не столкнулся с вопросом об искусстве (см. гл. XI стр. 252-253).
Подобно “радикально-доброму” и “радикально-злому”, у еврея (и у женщины) вместе с гениальностью отсутствует “радикально-глупое”, заложенное в человеческой, мужской природе.  Специфический вид интеллектуальности, который превозносится в еврее, как и в женщине, есть, с одной стороны, большая бдительность их большого эгоизма; с другой стороны, он покоится на бесконечной способности их приспособиться ко всевозможным внешним целям без всякого исключения, ибо они оба лишены природного мерила ценности, лишены царства целей в самом сердце своем.  Взамен этом они обладают неомраченными естественными инстинктами, которые у мужчины-арийца не всегда возвращаются в подходящее время, чтобы оказать ему посильную поддержку, когда его покидает сверхчувственное в его интеллектуальном выражении.

Здесь пора вспомнить о сходстве между евреем и англичанином, о котором еще со времени Рихарда Вагнера неоднократно говорили.  Вне всякого сомнения, англичане единственные из всех индогерманцев имеют некоторое сходство с семитами, Их ортодоксальность, их строгое буквальное соблюдение субботнего отдыха – все это подтверждает нашу мысль.  В их религиозности нередко можно заметить черты ханжества, в их аскетизме – немалую долю “pruderie”.  Они, подобно женщинам, не создали еще ничего выдающегося ни в области музыки, ни в области религии.  Иррелигиозный поэт – вещь вполне возможная; очень выдающийся художник не может быть иррелигиозным; но существование иррелигиозного композитора совершенно немыслимо.  В связи с этим находится тот факт, что англичане не выдвинули ни одного выдающегося архитектора, ни одного значительного философа.  Беркли также, как Свифт и Стерн – ирландцы; Эригена, Карлейль, Гамильтон и Бернс – шотландцы.  Шекспир и Шелли – два величайших англичанина, но они далеко еще не являются крайними вершинами человечества; им очень далеко до таких людей, как Микеланджело и Бетховен.  Обратимся к “философам”; тут мы видим, что еще с самых средних веков они всегда являлись застрельщиками реакции против всякой глубины: начиная с Вильгельма Оккама и Дунса Скота – через Роджера Бэкона и его однофамильца-канцлера, через столь родственного Спинозе Гоббса и плоского Локка – и кончая Гартли, Пристли, Бентамом, обоими Миллями, Льюисом, Гексли и Спенсером.  Вот вам и все крупнейшие имена из истории английской философии; Адам Смит и Давид Юм в счет не идут: они были шотландцами.

Не следует забывать, что из Англии пришла к нам психология без души!  Англичанин импонировал немцу, как дельный эмпирик, как реальный политик в теоретической и практической сфере, но этим исчерпывается все его значение в области философии.  Не было еще ни одного более глубокого мыслителя, который остановился бы на эмпирическом; не было также ни одного англичанина, которому удалось бы самостоятельно перешагнуть за пределы эмпирического.

Однако не следует отождествлять англичанина с евреем.  В англичанине заложено больше трансцендентного, чем в еврее, только дух его, скорее, направлен от трансцендентного к эмпирическому, чем от эмпирического к трансцендентному.  Будь это не так, англичанин не был бы так полон юмора, как мы наблюдаем в действительности – еврей же совершенно лишен юмора и он сам представляет лучший – после половой жизни – объект для остроумия.

Я отлично знаю, какая это трудная проблема смех и юмор; она трудна, как и все свойственное только человеку и чуждое животному.  Насколько она трудна, можно видеть из того, что Шопенгауэр не мог на этот счет сказать что-либо основательное и даже Жан Поль не в состоянии был кого-либо удовлетворить своим толкованием.  Прежде всего, в юморе заключаются самые разнообразные черты: для многих он, по-видимому, служит более тонкой формой выражения сострадания к другим и к самому себе.  Но этим еще не сказано, что собственно является для юмора особенно характерным.  Человек, абсолютно лишенный пафоса, может с помощью юмора выразить сознательный “пафос расстояния” – но и этим мы еще не пододвинулись к разрешению вопроса о сущности юмора.

Самой существенной стороной юмора, на мой взгляд, является преувеличенное подчеркивание эмпирического, которое таким образом яснее выставляет всю незначительность последнего.  Строго говоря, все, что реализовано, смешно.  На этом и базируется юмор, он является таким образом противоэмоцией эротики.

Эротика охватывает и человека, и весь мир в одно целое, и направляет все это к одной цели, юмор же дает всему этому противоположное направление, он распускает все синтезы, чтобы показать, каков собою мир без тонов.  Можно сказать, что юмор так относится к эротике [8], как неполяризованный свет к поляризованному.

[8] Для ясности стоит подумать о глубокой разнице между Шекспиром и Бетховеном – этими двумя крупнейшими противоположностями в сфере психологии.
В то время, как эротика устремляется из ограниченного в безграничное, юмор сосредоточивает свое внимание на ограниченном, выдвигает его на первый план, выставляет его напоказ, рассматривая его со всех сторон.  Юморист меньше всем расположен к путешествиям; только он понимает смысл всем мелкого и чувствует влечение к нему; море и горы не его царство – его сфера это равнина.

Вот почему он с такой любовью отдается идиллии и углубляется в каждую единичную вещь, но только с той целью, чтобы показать все несоответствие ее с вещью в себе.  Он роняет престиж имманентности, отрывая ее совершенно от трансцендентности, ни разу не упоминая даже имени последней.  Остроумие раскрывает противоречие внутри самого явления; юмор же наносит явлению более решительный удар, представляя его как нечто целое, замкнутое в самом себе.  Оба обнаруживают все, что только возможно, и этим они компрометируют мир опыта основательнейшим образом.  Трагедия, наоборот, показывает то, что навеки остается невозможным; таким образом, комедия и трагедия, каждая по своему, отрицают эмпирию, хотя они обе противоположны друг другу.

У еврея, который не исходит от сверхчувственного, подобно юмористу, и не устремляется туда, подобно эротику, нет никаких оснований умалять ценность данного явления, а потому жизнь никогда не превращается для него ни в скоморошество, ни в дом для умалишенных.  Юмор по характеру своему терпим, так как он знает более высокие ценности, чем все конкретные вещи, но он лукаво умалчивает о них.  Сатира, как противоположность юмора, по природе своей нетерпима, а потому она больше соответствует истинной природе еврея, а также и женщины.  Евреи и женщины лишены юмора, но склонны к издевательству.  В Риме даже была сочинительница сатир по имени Сульпиция.  Нетерпимость сатиры ведет к тому, что человек становится невозможным в обществе.  Юморист же, который знает, как устранить в себе и в других людях печаль и скорбь по поводу мелочей и мелочности жизни, является самым желанным гостем во всяком обществе.  Ибо юмор, как и любовь, сносят всякие горы с пути; он является особой формой отношения к людям, которые способствуют развитию социальной жизни, т.е. общению людей под знаменем высшей идеи.  Еврей совершенно лишен общественной жизни, тогда как англичанин в высшей степени социален.

Итак, сравнение еврея с англичанином оставляет нас значительно раньше, чем параллель между евреем и женщиной.  Причина, в силу которой мы должны были в том и в другом случае основательно проследить все аналогии, заключается в той ожесточенной борьбе, которая издавна ведется за ценность и сущность еврейства.  Я позволю себе сослаться на Вагнера, который ревностнее всех занимался проблемой еврейства с самого начала до самого конца своей жизни.  Он хотел признать еврея не только в англичанине: над его Кундри – единственной по своей глубине женской фигурой в искусстве – неизменно витает тень Агасфера.

Параллель, которую мы провели между женщиной и евреем, приобретает еще большую основательность и достоверность благодаря тому факту, что ни одна женщина в мире не воплощает в себе идею женщины в той законченной форме, как еврейка.  И она является таковой не только в глазах еврея; даже ариец относится к ней именно с этой точки зрения: стоит вспомнить “Еврейку из Толедо” Грильпарцера.  Подобное представление возникает благодаря тому, что арийка требует от арийца в качестве половою признака еще и метафизического элемента; она проникается его религиозными убеждениями в той же мере, как и всеми остальными свойствами его (см.  конец гл. IX и главу XII).  В действительности, конечно, существуют только христиане, а не христианки.  Еврейка является на первый взгляд наиболее совершенным воплощением женственности в ее обоих противоположных полюсах – в виде матери, окруженной своей многочисленной семьей, и в виде страстной одалиски, как Киприда и Кибела – именно потому, что мужчина, который ее сексуально дополняет и духовно насыщает, который создал ее для самого себе, сам содержит в себе так мало трансцендентного.

Сходство между еврейством и женственностью приобретает на первых порах особенную реальность, если обратиться к способности еврея бесконечно изменяться.  Выдающийся талант евреев в сфере журналистики, “подвижность” еврейского духа, отсутствие самобытного, врожденного умственною склада – разве все это не дает нам права применить к евреям то же положение, которое мы высказали относительно женщин: они сами по себе ничто, а потому могут стать всеми?  Еврей – индивидуум, но не индивидуальность; вращаясь в сфере низкой жизни, он лишен потребности в личном бессмертии: у него отсутствует истинное, неизлечимое, метафизическое бытие, он непричастен к высшей, вечной жизни.

А все-таки именно в этом месте еврейство и женственность резко расходятся; отсутствие бытия и способность стать всем, оба качества, свойственные и еврею и женщине, принимают у каждого из них различные формы.  Женщина является материей, которая способна принять любую форму.  В еврее прежде всего наблюдается известная агрессивность; он становится рецептивным не под влиянием сильного впечатления, которое производят на нем другие; он поддается внушению не в большей степени, чем ариец.  Речь идет о том, что он самодеятельно приспособляется к различным обстоятельствам и требованиям жизни, к разнообразнейшей среде и расе.  Он подобен паразиту, который в каждом новом теле становится совершенно другим, который до того меняет свою внешность, что кажется другим, новым животным, тогда как он остается тем же.  Еврей ассимилируется со всем окружающим и ассимилирует его с собою; при этом он ничему другому не подчиняется, а подчиняет себе это другое.

Далее, расхождение между женщиной и евреем заключается в том, что женщине совершенно чуждо мышление в понятиях, тогда как мужчине подобной образ мышления присущ в огромной степени в связи с этим обстоятельством находится его склонность к юриспруденции, которая никогда не в состоянии будет возбудить серьезный интерес к себе со стороны женщины.  В этой природной склонности к понятиям находит свое выражение активность еврея, активность, правда, довольно своеобразного сорта; это, во всяком случае, не активность, которая свойственна самотворческой свободе высшей жизни.

Еврей вечен, как и женщина; он вечен не как личность, а как род.  Он не обладает той непосредственностью, которой отличается ариец; тем не менее его непосредственность совершенно иная, чем непосредственность женщины.


(часть 4)

kluven

о смене фамилии

Originally posted by marss2 at о смене фамилии

Были времена (1920-1930-е гг.) когда о смене фамилии надо было сообщать в газете. Вчитайтесь - что ни фамилия, то горькая судьба.

Ну и анекдот в тему.
Объявление в газете: "Евлампий Феофилактович Говно, меняет имя на Иван".



(с) сеть
kluven

Хедрик Смит "Русские". Глава XI. Комритуалы и комшутки. Окончание.

Originally posted by montrealex at Хедрик Смит "Русские". Глава XI. Комритуалы и комшутки. Окончание.

[...]

Одной из тем анекдотов была коррупция в партии. Первая история рассказывала о двух секретарях парткомов, только что собравших партвзносы с членов партии и идущих в партком, чтобы сдать деньги. По пути один из них предлагает заскочить в закусочную и пропустить по рюмочке водки. Одной рюмкой дело не ограничилось, на столе появились zakuski, потом снова пили, заказали бутылку вина, другую, обед, коньяк. Под конец пиршества счёт был таким, что они спустили не только все свои деньги, но пропили и все партвзносы. Когда уходили, один коммунист заметил, обращаясь к другому: «Не понимаю, а на что же беспартийные пьют?»


Анекдот всем понравился, особенно если принять во внимание то, что его рассказывал член партии, да и был он единственным коммунистом в компании. Всем, за исключением Володиной жены, которая переживала из-за того, что он рассказывает антипартийные анекдоты да ещё в присутствии иностранного корреспондента. Но Володя был гордым парнем и хотел показать, что ничего не боится, хотя и попросил кого-то включить радио погромче, прежде чем продолжил травить анекдоты. Все налили и выпили ещё водки, и он начал рассказ о коррупции в советской Грузии, где вот уже два года шли реальные чистки. Все знали про правительство и партийных функционеров с их построенными нечестным путём особняками, любовницами, лишними автомобилями и нелегальным бизнесом. Володя нарисовал прекрасную сцену частного банкета, на который партийные бонзы собрались за столом, уставленным изысканными дорогими блюдами, несколькими сортами водки и грузинским коньяком. Тамада попросил разрешения говорить и провозгласить тост за здоровья партийного босса.

«Хочу предложить тост в честь Автандила Буавадзе» - сказал Володя с многообещающей усмешкой, «но не потому, что у него 4 дачи, потому что, слава богу, никто из нас не ночует под открытым небом. Я хочу, чтобы вы выпили за Автандила Буавадзе не потому, что у него пять «Волг», потому что к счастью, никто из нас не ходит пешком. Я хочу, чтобы все выпили за Автандила Буавадзе, но не потому, что у него есть жена и три любовницы, потому что, слава богу, мы все тут не холостяки. Я поднимаю тост за Автандила Буавадзе, но не потому, что у него заначены 10 000 рублей в банке, потому что, слава богу, никто из нас на одну зарплату не живёт. Я хочу выпить за Автандила Буавадзе, потому что он – настоящий коммунист!»

kluven

(no subject)

Петя Квитек как-то рассказывал, что регистрировал он фирму в Калифорнии. Фирма была вся из себя московская, но зарегистрирован в Калифорнии. А по калифорнийским правилам было необходимо, чтобы на такое количество работников приходилось минимум два представителя расовых или национальных меньшинств.

Дальше как в анекдоте "ну где ж я тебе в такую ночь негра достану?".

Тут народ и осенило, Они нашли в списке сотрудников двоих с фамилиями на -енко и написали телегу, что-де в России "хохол" это как в Америке "ниггер". А вот два украинца у нас, мол, есть. Прокатило.
kluven

лучший анекдот про политкорректность, который я встречал

Originally posted by tbv at Не знаю зачем

На кёльнском вокзале мужичок характерной внешности достаёт пассажиров.
- Простите, вы как к евреям относитесь?
Ответы как положено: "Очень хорошо", "Ой, мы так виноваты", и тд. Пока некий юноша не взрывается: "Ненавижу! В прошлый раз вы победили, но мы ещё посчитаемся!!".
- Слава богу, нашёл-таки честного человека, посмотрите, пожалуйста, за моим чемоданом, пока меня не будет.
kluven

Бородатый анекдот

Поймали немцы в Белоруссии партизана и пообещали отпустить и дать много денег, если он проведёт их к месту пребывания отряда. Показал он им, где отряд, немцы расправились с отрядом, а партизану денег не дали, только выгнали. Идёт он по дороге и думает:
- Вот ведь досада, обманули! И денег не дали, и перед ребятами неудобно получилось.
kluven

из жизни русских шпионов

Штирлиц сидит в кафе. Вдруг какой-то пьяный эсэсовец кричит: "Русские - сволочи!". Все с укоризной смотрят на эсэсовца и думают: "Как же он мог сказать такое при Штирлице?"

[...] ваш анекдот напомнил мне историю с российскими нелегалами, которых арестовали в прошлом году в Соединенных Штатах. Один из них Ричард Мерфи, он же Владимир Гурьев, в течение трех лет учился в одном из американских университетов. Среди его преподавателей была Нина Хрущева, правнучка Никиты Хрущева. После того, как нелегалов арестовали, профессор Хрущева рассказывала, что Ричард Мерфи с самого начала производил на нее странное впечатление. У него была типичная фамилия американца с ирландскими корнями и при этом сильный русский акцент и манеры поведения. Профессор Хрущева всегда знала, что Ричард Мерфи русский, но между собой они говорили только по-английски, и она просто стеснялась спросить: "Господин Мерфи, вы русский?".

Там дальше ещё.