Tags: Пихно

kluven

Дмитрий Иванович Пихно

24 октября 1905 года

«Изданный неожиданно Высочайший манифест 17 октября не только не внес успокоения, но вызвал открытую кровавую междоусобицу во множестве городов. За последние дни с 18 октября число жертв междоусобицы убитыми и погибшими иною смертью уже можно считать тысячами, а число раненых или изувеченных. вероятно, десятками тысяч. И пока этому еще не предвидится конца, потому что острое возбуждение перешло в массы, которыми нельзя управлять, которыя действуют стихийно.

Collapse ) Явление это объсняется не каким-либо общим планом и командой, а исключительно психологией революционных кружков. Среди них велась самая крайняя революционная агитация, их готовили в духе самых крайних идей и возбуждали к самым крайним революционным действиям, собирая сборы на вооруженное возстание.

Агитация эта достигла высшаго предела возбуждения в последние 1 1/2 месяца и велась открыто перед тысячами лиц в каждом высшем учебном заведении, а там, где их не было, такая же агитация велась в кружках. Затем "политическая забастовка" была решительным актом открытаго сопротивления и насилия, лишь слегка замаскированнаго наименованием "забастовки". В дни этой забастовки в нескольких местах, в столицах и университетских городах, в Екатеринославе и др. — произошли и кровавыя вооруженныя столкновения с войсками, доходившия до баррикад и бомб (Екатеринослав).

Хотя проявления вооруженнаго сопротивления были безумной детской затеей, но самая их возможность показывала крайнее возбуждение, перешедшее в психоз. Надежды возлагались, впрочем, не на оружие, а на „железнодорожную забастовку". Она продержалась несколько дней при страшном напряжении и уже распадалась, но в это время совершенно неожиданно, среди крайней экзальтации революционных кружков появился манифест 17 октября. Вопль победы огласил все кружки революционеров, они потеряли сознание окружающей их действительности и подчинились тому настроению, к которому были подготовлены, и которое вылилось в самых резких формах. Они предались иллюзии, что народ встретит с восторгом кровавыя знамена и кровавыя речи и пойдет за ними. Они ринулись на улицу. Как они были встречены на улице, ныне выяснилось.

Население в момент этой встречи не только не было спокойно, но, наоборот, крайне возбуждено предшествовавшими насилиями, названными "общей политической стачкой", а в особенности стачкой железнодорожной; воззрения же его были диаметрально противоположны воззрениям и насильственным планам революционеров, возбуждавшим среди населения отвращение и ужас. Столкновение при таких условиях окончилось тем, чем оно неизбежно должно было окончиться: борьба сразу сделалась кулачной и кровавой. И массы, как бы по неведомой команде, находясь за тысячи верст друг от друга и совершенно не организованныя, действовали совершенно одинаково. С национальным знаменем, с портретом Государя оне отбивали нападения своего "врага" или нападали. Буря приняла стихийный характер и дошла уже во многих местах до страшных жестокостей с обеих сторон. Одни стреляли из револьверов в безоружных, а другие били кулаками, дубинами, жгли.

Такова ужасная действительность, продолжающаяся еще и ныне. Предугадать силу и направление этих стихийных движений не легко, а управлять ими еще труднее.

Граф Витте, поставленный во главе правительства, ничего подобнаго не ожидал и показал, что он совершенно не знал психологии масс и их настроения. Он думал, что, удовлетворив некоторые слои и кружки, сразу внесет успокоение в страну. Но результат получился прямо обратный. Правительство делает теперь призывы к обществу об успокоении, но воздействуют ли эти призывы? Дай Бог, но нельзя предаваться дальше иллюзиям, находясь у руля такого корабля, как Российская Империя с сотней миллионов неграмотных людей. Конечно, революционеры не желают слушать этих призывов, а массы и не могут слышать, потому что оне неграмотны.

Что же получилось?

"Свобода собраний" и "митингов" сразу превратилась в свободу драк и кровопролитий. Вместо этой "свободы" в настоящее время обеим сторонам запрещаются всякия сборища по распоряжению тех или иных властей, а порядок на улицах с величайшим усилием охраняется в городах, но не может предупредить столкновений. В селах попрежнему один староста и крестьянский сход могут охранять порядок. Какая тут свобода собраний, когда во всякое время может произойти кровопролитие?

"Свобода слова" находится в таком же положении. Революционеры предают анафеме, требуют удаления всех "патриотов" и заключения в монастырь даже митрополитов, угрожают смертью и стреляют в процессии, а патриоты проклинают и бьют революционеров.

"Неприкосновенность личности" такова, что в больших городах, выйдя на улицу, многие не уверены, не попадут ли они случайно или не случайно под револьверную пулю, даже бомбу или дубинку.

"Свобода печати" такова, что в трудный и критический момент государства вся печать замолкла, упраздненная наборщиками! Некоторыя газеты при этом онубликовали, что оне своим молчанием служат "освободительному движению", а все остальныя не успели даже сделать и такого объявления. Из всей российской печати, кроме нескольких оффициальных изданий, остался, кажется, в течение нескольких дней единственный "Киевлянин", наборщики котораго отказались его закрывать во имя "свободы печати". Но и "Киевлянин" от посторонних поклонников свободы был охранен только штыками, хотя в торжественный день празднования свободы 18 октября шествие с красными флагами два раза посещало типографию и два раза думало, что "закрыло" ее, а "Киевлянин" все-таки вышел.

Другия киевския редакции заявляют, что оне подверглись разгрому во время еврейскаго погрома.

Неприкосновенность имущества такова, что после разгрома революционерами летом Одессы и сожжения осенью Баку, все железнодорожные грузы на сотни миллионов рублей гнили на станциях под осенними дождями по распоряжению революционеров, захвативших кстати в плен молодецким набегом и десятки тысяч пассажиров на станциях. А непосредственно вслед за этим от тысяч магазинов и базарных лавок в десятках городов остались только пустыя дыры в окнах.

В Англии при таком положении отменили бы знаменитый и неприкосновенный "habeas corpis", а у нас при таких обстоятельствах были объявлены "свободы", родившияся в один день! Недоразумение имело роковыя последствия. [...]»
kluven

Томск


«Ужасное, потрясающее известие получено из Томска (см. прилож. № 2). Здесь огромная масса народа, возбужденная предшествующими насилиями стачечников, устроила 20 октября, в ответ на революционныя демонстрации, шествие с портретом Государя. Это шествие безоружной толпы безумные революционеры встретили револьверными выстрелами. Толпа дрогнула, но затем, по словам депеши, обрушилась на стрелявших и произошла ужасная картина. Бежавшие перед разсвирепевшей толпой бросились в городской театр и здание железнодорожнаго управления; но на требование окружавшей здания массы народа сдаться, продолжали стрелять. Толпа ворвалась в здания и подожгла их. Несчастные безумцы, а с ними женщины и дети погибли в пламени. Как ни привыкли мы в последние годы ко всем ужасам и войны, и страшной жестокости революционеров, но ужас томской картины свирепости озлобленной массы леденит кровь».
kluven

Антисемитская газета "Киевлянин" о погромах


Киев, 19 октября 1905 г.

«Вчерашний день в Киеве показал все ужасы междоусобицы (см. прилож. № 1). Толпы народа разгромили в разных частях города массу еврейских магазинов. Разгромлено, к счастию, немного частных квартир. Происходили ужасныя сцены. Это был стихийный взрыв оскорбленных чувств за поругание народной святыни, обратившийся на евреев.

Кровь несчастных жертв, весь ужас стихийнаго разгула, пережитаго многими тысячами населения, все несчастья и разорение, которое постигло столь многих, а многих лишило жалкаго крова и последняго куска хлеба, падает на голову тех безумцев, которые вызвали взрыв и так кощунственно оскорбили народную святыню. Темен и беден русский народ, не много у него радостей, не много у него света. Но он свято верил в Бога, его земная путеводная звезда — Русский Царь, он глубоко любит свое отечество. Не касайтесь его святынь и уважайте его народное чувство. Не говорите, что русский народ — раб. Это великий и любящий народ. Вы не понимаете его веры, вы не понимаете его любви, как он не понимает вас. Но вы заставили его понять, что значит революционное насилие, вы заставили его понять, что вы предаете поруганию его святейшия верования. И его ненависть против оскорбителей разразилась в погром евреев, которых он счел вашими соучастниками.

В минуту тяжкой смуты мы не обвиняем и безумцев. Они также заблуждаются, кровавая пелена застилала им очи. Быть может, великая нравственная сила общества, переживающаго столь тяжкие дни междоусобицы и народнаго позора, вместо радости и надежд, может и их образумить и вернуть на мирный путь.

Но несчастные евреи! Чем виноваты эти тысячи семейств, эти тысячи рабочих людей, эти тысячи женщин и детей, которыя пережили все ужасы, а часть из них расплатилась разорением. Разве только тем, что они не могли удержать из своей среды тех безумцев, которые делали преступное дело. Если даже их было много в толпе, то ведь все-таки они горсть и среди евреев. На свое горе и несчастье евреи не удержали своих безумцев, не умели их во-время образумить, но ведь безумцы есть и между нами, русскими, и мы не могли их удержать, следовательно, и мы виноваты.

Мы просим, убеждаем, молим наших сограждан не только успокоиться, но каждому убеждать всех прекратить эту страшную междоусобицу. Евреи наши сограждане, позорно и преступно подвергать насилиям и разграблению столько невинных и глубоко несчастных людей. Мы сыны великаго народа, мы христиане, и мы обязаны удержать всеми средствами и силами страсти народныя. Насилие при всяких условиях есть насилие, грабеж при всяких условиях есть грабеж».

Киев, 20 октября 1905 г.

«Третий день, 20 октября, продолжается анархия, доводящая жителей до отчаяния. В городе, кроме базарной торговли и мелких бакалейных лавочек, вся торговля остановилась, как и прекратилась работа в разнаго рода мастерских. На всех торговых улицах еврейские магазины разбиты и опустошены, а остальные заперты и на них выставлены иконы и портреты Государя.

На улицах слабое движение. Тем не менее и 20 октября в различных частях города продолжался на некоторых базарах разгром и разгромлены несколько домов. 20 октября подвергся опустошению Галицкий базар. Из домов подверглись разгрому те, из которых производились выстрелы, но были нападения и на другие дома. 20 октября массовыя толпы не принимали участия в разгромах, но, однако, до вечера еще не удалось возстановить порядок.

С самаго утра распространились ложные слухи о нападении евреев на Голосеевский монастырь. Эти слухи вызвали большое возбуждение, и хотя затем выяснилась их ложность, но опровержение гораздо медленнее проникает в толпу, нежели утренний базарный слух. Самые же слухи были вызваны тем, что евреи из Соломенки и Демиевки искали убежища в Голосеевской роще. Предостерегаем жителей от всевозможных ложных слухов и толков.

Число пострадавших решительно нельзя привести в известность, но можно сказать, что есть несколько десятков убитых и несколько сот раненых или изувеченных. Что касается мер, то если к вечеру не удастся возстановить полное спокойствие, то, по нашему убеждению, необходимо немедленно ввести военное положение. Даже при возстановлении порядка желательно под охраной военной власти перейти к нормальному положению для устранения новых столкновений и безпорядков. Мы, с своей стороны, предлагаем всем сегодня, 21 октября, открыть магазины, лавки, мастерския, подрядныя работы и привлечь все рабочее население к его обычному нормальному труду. Одна из причин продолжающихся еще безпорядков состоит в том, что множество рабочих остались без работы, так как деловая жизнь прекратилась.

Об этом должно позаботиться и городское управление, широко открыв работы, какия у него имеются. Городское же управление должно немедленно организовать комитет для помощи пострадавшим. Всех домовладельцев, владельцев квартир, подрядчиков и артельщиков просим стараться, чтобы вещи, расхищенныя во время погромов простонародьем, были отправлены в полицию.

Кроме того, все домовладельцы и мирные жители обязаны энергично, каждый на своем месте, помогать власти убеждением и нравственным воздействием, чтобы быстро возстановить порядок».
kluven

О союзах того-сего


Д.И. Пихно
17 октября 1905 г.

«Кто же устраивает безпорядки? Они устраиваются революционными кружками, именующими себя "социалистами" (с разными кружковыми подразделениями), и радикальными политическими кружками, называющими себя "конституционно-демократической партией" и другими наименованиями. Эти кружки именуются громкими названиями "союзов": "союз адвокатов", "союз врачей", "союз фармацевтов", "академический союз", "союз инженеров", "железнодорожный союз" и пр.; наконец. "союз союзов".

Такое наименование по профессиям выбрано, между прочим, и потому, что оно вводит в заблуждение общество. Если в "союзе врачей" числится 200-300 человек, а в "союзе инженеров", допустим, 100 молодых инженеров, то название может дать повод думать, что в "союзе" все или большинство русских врачей или инженеров.

"Союзы", хотя немногочисленны, но энергично поддерживают своих членов и находятся в связи друг с другом».
kluven

Как на деле зачалась "Октябрьская всеобщая политическая стачка" 1905 года


Д.И. Пихно
Киев, 7 октября 1905

«Столь частыя и обильныя в настоящее время проявления [...] беззакония отдельных лиц, групп и толпы составляют результат особаго ненормальнаго мышления [...] Особенно интересно наблюдать проявление этой душевной болезни [...] в тех группах, которыя, по складу своих воззрений и привычек, совсем не должны иметь и в действительности не имеют такой склонности к беззаконию и своеволию. Укажем несколько характерных примеров.

В Москве устраивается внезапно стачка наборщиков. Стачка, подготовленная политической агитацией, возникает в одной из больших типографий и быстро достигает прекращения работ во всех типографиях. Тут же прихватываются по пути хлебопеки, часть рабочих железной городской дороги (ремонтные слесаря) и часть рабочих некоторых фабрик. [...]

Участников стачки нельзя отнести к случайной толпе. Типографские рабочие, между которыми главный контингент — наборщики, литографы и машинисты, представляют из себя ремесленников, имеющих постоянную работу, людей толковых и находящихся давно между собою в общении. Но было бы совершенно ошибочно думать, что такой серьезный шаг, как стачка, был результатом соглашения и свободнаго согласия типографских рабочих. Ничуть не бывало.

Стачка вспыхнула в одной типографии, а в огромном большинстве типографий была вынуждена силой. Часть забастовавших рабочих бегали из одной типографии в другую, требовали прекращения работ, а если их товарищи по профессии отказывались, они употребляли силу, били окна, разсыпали набор, угрожали машинам и дрались. Затем из этой приведенной в полный безпорядок толпы, запуганной насилием, выделился самочинный комитет, который предъявил неприемлемыя экономическия требования и... политическия требования. На экономическия требования московские типографы отвечали отказом и отказались иметь дело с комитетом, а на политическия требования, конечно, никто и не мог отвечать.

На московской стачке, как и на многих других, можно удобно наблюдать, как мирные люди не только предаются беззакониям и буйствам, но как они из условий сравнительно мягкой служебной дисциплины попадают под гнет насилия и террора, который распоряжается ими и их судьбой без их ведома и согласия, но их же именем! Рабочаго вовсе не спрашивают, желает ли он примкнуть к стачке, на каких условиях и проч. Достаточно подбить одну группу, которая остальных должна принудить силою.

Но еще характернее поведение наборщиков в Петербурге. Здесь кто-то скомандовал выразить сочувствие московским наборщикам и для этой цели, не предъявляя никаких требований, прекратить работу на три дня. Типографской работы теперь, что называется, в обрез, владельцы типографий, повидимому, не спорили против этой грустной комедии, наборщики потеряли три дня, а расплатились за это читатели газет. Кроме того, произошло печальное столкновение в самой роскошной и прекрасно для рабочих поставленной типографии экспедиции заготовления государственных бумаг. Читатели петербургских газет, конечно, не почувствовали особаго расположения к наборщикам за их каприз; но зато руководители произвели смотр: могут ли они распоряжаться наборщиками? Оказалось, что для таких выходок могут, значит новое начальство найдено. Но в отношения между рабочими и владельцами типографий, между рабочими и издателями газет влит новый яд неудовольствия.

Если рабочие без всякой причины, по чьей-то команде распоряжаются таким образом типографиями, то ведь это снимает и с владельцев типографий нравственную обязанность к рабочим. Я тебе чужой, и ты мне чужой. Ничего ты от меня не жди, кроме того, что следует по договору. За какую-нибудь неаккуратность — получай расчет; случилась какая-нибудь беда с тобой или семьей — не жди помощи. Ты ко мне питаешь вражду, и я к тебе буду питать вражду. Не дай Бог, чтобы подобныя отношения установились, и мы думаем, что они не установятся. Рабочие завертелись в смуте не вполне по собственной вине, они также жертвы политической и общественной болезни, и предприниматели должны это принимать во внимание.

Тем не менее, нельзя не указать на эту порчу отношений, на этот просачивающийся яд, стремящийся заменить человеческия связи и нравственныя обязанности какою-то собачьей или волчьей цепью. "Классовая борьба", классовая вражда — это есть одно из безумств, которое опасно для сильных, но неизмеримо опаснее и гибельнее для слабых. Подстрекатели твердят рабочим, что они — сила. Да, они сила, точно такая же сила, как солдаты в армии. Но какая сила солдаты без офицеров и генераловъ? Они обращаются в толпу, назначенную к хаосу и гибели. Таково же и положение рабочих.

Они — стройная, организованная и творящая сила в мастерской, снабженная всем усовершенствованным вооружением современной промышленной техники, чудодейственными машинами и умственной и капитальной силой тех, кто организует дело, находит работу и распределяет ее. Но за стенами этой мастерской и без руководителей промышленности они — толпа, ни к чему неспособная со всем своим рабочим искусством, навыком и знаниями. Эти стройные рабочие полки не разрушаются мгновенно, но их нормальная жизнь и успешная деятельность подтачивается смутой и враждой. Жизнь со своими неизменными великими законами народнаго хозяйства организует новые полки и утвердит в них дисциплину и порядок, но кто проходит через смутную эпоху, расплачивается страданиями, безнужными, безцельными и безсмысленными».




В Киеве происходило ещё проще: еврейские юноши приходили на завод и требовали прекратить работу. Когда рабочие отказывались, еврейские юноши доставали маленькие такие револьверы и открывали стрельбу по рабочим. Увидев своих товарищей убитыми из маленьких еврейских револьверов, рабочие бросались за еврейскими юношами, которые скрывались в еврейском квартале, и происходил еврейский погром.




11 октября 1905

«Несколько дней тому назад "митинг" в Петербургском университете, на который было собрано до десяти тысяч рабочих и из котораго предложили уйти "интеллигенции", занимался двумя вопросами. Рабочих убеждали, что настало уже время бросить "экономическую* программу, т.е. добиваться увеличения зарабочей платы или уменьшения рабочаго дня. Все это, говорили ораторы, вздор. Настало время совсем покончить с "капиталистами*, а для этого нужно покончить и с государственным строем, который их поддерживает. Для разрешения этого вопроса подробно обсуждался другой вопрос о всеобщей "политической забастовке". Описание этого митинга напечатано в некоторых столичных газетах. Те же мысли развивались на митингах в Москве, где между железнодорожными рабочими распространялась масса прокламаций.

Казалось бы, идея "политической забастовки" совсем сумасбродная — и, однако, она получила уже осуществление. Москва — узел десяти железных дорог. Этот узел внезапно оказался в руках проповедников "политической забастовки", и десять железнодорожных линий прекратили движение: Москва отрезана на всех путях. Газеты не сообщают никаких подробностей, а телеграмма из Москвы передает лишь, что дело было поведено так же, как при недавней забастовке наборщиков.

На одной из дорог образовался главный кадр, а остальныя дороги примкнули поневоле, так как забастовщики имели везде известное число своих людей. Против несогласных были пущены в ход угрозы и принуждение. Прекращение движения осуществлено, главным образом, через машинистов, ведущих поезда, а на некоторых дорогах при участии службы телеграфа. [...] Масса рабочих осталась без работы по принуждению забастовщиков».
kluven

Дмитрий Иванович Пихно

Киев, 1 октября 1905 г.

«Предлагая бросить Россию на усмотрение "учредительнаго собрания" для неведомых целей, наши радикалы ставят условием, чтобы это собрание было избрано всеобщей, прямой, равной и тайной подачей голосов. Всеобщее избирательное право является одним из основных теоретических пунктов европейскаго радикализма и социализма, так как это право нигде не осуществлено в полном объеме, а в огромном большинстве государств оно отсутствует.

Всеобщее избирательное право не выдерживает даже снисходительной критики с принципиальной точки зрения, ибо никакими софизмами нельзя доказать, что умный и глупый, образованный и невежественный одинаково способны судить о государственных делах; нельзя доказать и того, что интересы имущаго и плательщика налогов в охране безопасности, порядка и собственности равны интересам неимущаго и неплатящаго. Но политическая цель всеобщаго избирательнаго права состоит в перенесении центра тяжести на массы, и потому оно представляет особую привлекательность для демагогов, которые надеются распоряжаться массами и посредством их овладеть государственною властью.

Надежды эти далеко не всегда оправдываются, а всеобщее избирательное право нередко служило для подавления демагогов. Во Франции Наполеон III воспользовался всеобщим избирательным правом, чтобы уничтожить республику 1848 г. и получить "из рук народа" императорскую корону; в Германии Бисмарк ввел всеобщее избирательное право для выборов в имперский рейхстаг, чтобы подавить оппозицию южно-германских государств против прусской гегемонии. В настоящее время в Австрии возбужден вопрос о всеобщем избирательном праве для борьбы с бунтующими венгерцами, и за это нововведение горячо высказываются австрийские славяне, составляющие в совокупности значительное большинство населения Австрии; но среди славян против всеобщаго избирательнаго права ратуют поляки, потому что применение его грозит поражением поляков в восточной Галиции и очень сильным ослаблением их в австрийском парламенте. Опыт показывает, что всеобщее избирательное право выдвигает демагогов, напр., в Германии социалистов, но еще более оно служит самым сильным их противникам. В Германии и Бельгии самыми сильными партиями оказались клерикалы, а в Германии, кроме того, представители крупной поземельной собственности и крестьянства (аграрии).

В России всеобщее избирательное право могло бы дать такой состав избранников, который сразу подавил бы всякое радикальное движение. Среди крестьян пользуется большим влиянием духовенство, но, конечно, не духовенство станет поддерживать радикализм, насквозь проникнутый не только антирелигиозностью, но острою ненавистью к церкви. Радикалы в своей программе пока обходят церковный вопрос, но это никого не обманет, потому что история всей нашей радикальной журналистики, как и история радикализма во всех странах, свидетельствует о том, что радикализм является непримиримым врагом церкви и ея авторитета. Из славянофильской троичной формулы "самодержавие, православие и народность" вторая часть не менее неприятна радикалам, чем и остальныя две.

Русский радикализм, с его отрицанием верховной власти и авторитета церкви, с его свободами, женскими эмансипациями и всякими иными глупостями, с его подстрекательствами к бунту и мятежу, с презрением к крестьянству, которое по своим воззрениям представляется ему лишь "черной сотней", совсем не страшен при всеобщем избирательном праве. С радикализмом при всеобщем голосовании управиться, пожалуй, легче, нежели при ином избирательном законе; но представительныя учреждения не для того создаются, чтобы только управиться с радикализмом.

Посредством законов и государственнаго бюджета представительныя учреждения направляют судьбу государства и всех народов, его населяющих, а эта великая работа не может быть вверена голосованию той массы, которая представляет политическаго младенца, не обученнаго даже грамоте. Этого огромнаго, но безпомощнаго пока политическаго младенца нельзя без воспитания бросить в разгар политической борьбы, политическаго обмана, подкупов, бочек водки, необузданных прокламаций и всех остальных принадлежностей "всеобщаго голосования". Ставить такия искушения народной нравственности и государственному порядку было бы великим государственным преступлением. Младенца не выводят на крутой высокий обрыв, чтобы выучить его ходить, и не бросают в кипящий водоворот, чтобы научить плавать.

Более же безопасной школой хождения и школой плавания по бурному политическому морю Государственная Дума может быть отличной, и представителям крестьянства она широко открыта. Но Дума ненавистна российскому радикализму, потому что, по нашему избирательному закону, народ несколько прикрыт от радикальнаго одурачивания и предоставлен самому себе, а среди образованнаго и состоятельнаго класса радикализм оборвался на имущественном цензе. Но если этот ценз значительно понизить (вероятно, он современем и будет значительно понижен), то это нисколько делу радикалов не помогло бы, так как с понижением имущественнаго и квартирнаго ценза был бы введен тот элемент мелкой промышленности, торговли и мелкой собственности, среди котораго на одного радикала явились бы тысячи их противников.

"Всеобщая прямая, равная и тайная" подача голосов, на получение которой не было никакой надежды и которую сами радикалы никогда не применили бы, если бы имели власть, есть только способ оппозиции и избирательный маневр. Но этим маневром радикалы не ограничились: крестянство и городские рабочие не интерисуются ни избирательным законом, ни "свободами", ни даже женским вопросом. Крестянство интересуется гражданским равноправием, землей, сельским хозяйством, податями, а ремесленный и фабрично-заводской рабочий интересуется своим заработком. В этом направлении многое можно сделать разумной и упорной работой, поднятием производительности земли и труда, разумными налогами, разумным и экономным назначением государственных средств. Но наши радикалы, вместе с социалистами, нашли иной философский камень. Крестьянам они указывают на захват чужой земли, а рабочим — на стачки и буйства. Требуйте, говорят они, отобрания у помещиков земли, требуйте увеличения зарабочей платы и сокращения рабочаго дня, и дело будет в шляпе.

Но захват земли нигде в мире не практиковался, хотя в некоторых странах Западной Европы на каждаго имеющаго землю приходятся сотни и тысячи безземельных, у нас же отношение обратное; а стачки были в Западной Европе бичем промышленности и рабочих, но ничего не дали. Если положение рабочих постепенно улучшается, то вовсе не стачками, а значительным улучшением техники, накоплением и удешевлением капитала и повышением производительности труда рабочаго, хорошо обученнаго и весьма энергичнаго в работе. Если стачки возникают вследствие тех или иных недоразумений, то как трудно устранимое зло, а не как система постоянной войны, да еще с буйствами и разбоями.

Но наши радикалы решили, что буйства есть вернейший способ разрешения великой экономической проблемы и обогащения рабочаго народа. Жаль только, что пока радикалы будут обучать наших рабочих буйствам, Западная Европа и Америка заберут и ту работу, которую делает наша промышленность, едва начавшая становиться на ноги в последние годы под очень сильной охраной таможеннаго тарифа и при помощи иностранных капиталов за недостатком своих.

Распропагандированные и обученные буйствам рабочие окажутся невыгодными, и с ними не захотят возиться; более ценныя работы снова будут заказывать за границей, а для черной работы, делаемой кое-как, имеется в наших деревнях такой запас чернаго труда, что сотой доли его на фабриках не вместить. И мы преуспеем вновь: плохая мастерская и фабрика, плохая работа, плохой дешевый рабочий, а все лучшее и более дорогое будем получать из-за границы; эта лучшая работа достанется иностранному рабочему. Зато радикалы найдут утешение, что рабочие буйствовали и голодали во славу "освободительнаго движения”, не давшаго им 8-часового дня, но уже многим предоставившаго для отдыха круглыя сутки.

Между тем капитал за буйства рабочих и все неприятности не удовольствуется нынешней прибылью, а потребует большей, как это всегда бывало. Ведь если бы радикалам и удалось убедить рабочих, что им не нужен капитал и хозяин, и что они могут распоряжаться хозяевами посредством буйств, то капиталист не так прост, чтобы этому поверить: он ведь тоже хорошо знает, что рабочим без него голодуха. Что легче, — сидеть без хлеба или не получать временно процента на капитал? Этот вопрос решается практикой, а не пострекательствами радикалов. Кроме того, процент можно еще иногда наверстать повышением цены на товар, а потерянное рабочее время, потерянная прочная служба, тем более потерянное здоровье не наверстываются.

Затеянное и поддерживаемое острыми революционными подстрекательствами стачечное движение будет, несомненно, проиграно, а буйный характер этого движения вызовет лишь усиленную реакцию против него. За яд, преподнесенный радикалами, поплатятся рабочие, но, быть может, они научатся ценить тех, кто преподносил им эту чашу и вел с ними игру в революцию.

Программа стачек заимствована у западных социалистов, а возбуждение земельнаго вопроса в той форме, как это сделано русскими радикалами на московском съезде, российское изобретение и заслуживает самаго резкаго осуждения с нравственной стороны. Вопрос о принудительной экспроприации земли частных лиц представляется совершенно безнадежным, так как эта коммунистическая мера потрясла бы всю и всякую собственность. Такая мера к тому же совершенно безполезна, так как за высокую цену можно купить за редкими исключениями всякое имение по добровольному соглашению, при чем самая высокая цена при добровольной продаже окажется дешевле тех цен, которыя нужно уплатить при отчуждении обязательном. Наконец, эта мера была бы для крестьянства прямо вредной, потому что в самом незначительном размере увеличила бы их землевладение, но зато лишила бы беднейшее крестьянство заработков и закрыла бы проникновение в деревню капитала и знаний, без которых деревня задохнется.

Зачем же предлагается эта мера не только безполезная, но прямо вредная для крестьян и совершенно невозможная? Радикалы не могут даже сослаться на какой-нибудь пример, на Европу или Америку, потому что нигде ничего подобнаго не делалось. Они знают, кроме того, что Россия обладает огромным резервом свободных земель на Востоке, которыя предлагаются крестьянам, и куда они идут сотнями тысяч. Радикалы однако знают, что они делают: они бросают свое предложение, как горящий фитиль среди деревенской соломы. Они знают, что крестьянинъ-земледелец постоянно мечтает об увеличении своей землицы, что крестьянину, не умеющему перейти к высшим формам сельскаго хозяйства, тесно, и ему кажется, что, если бы эту землицу увеличить, то ему стало бы лучше. Всех последствий уничтожения средняго и крупнаго землевладения крестьянин сообразить не может, как неясно понимает и то, что приобретенная по дорогой цене земля, при крестьянском способе пользования ею, крестьянина не обогатит, а разорит, как разоряются ежегодно тысячи крестьян за границей, которые по недостатку капитала или энергии не в силах высоко держать свое хозяйство.

На этой психологии земельной тесноты и крестьянскаго неразумения радикалы повели свою игру возбуждения одного сословия против другого. Для историка наших дней останется поучительный факт, что "освободительное движение" в России выдвинуло на первый план взбудораживание и подстрекательство масс. Не умиротворение, просвещение, укрепление свободы и охрану личности и собственности предлагали те, которые именуют себя борцами за свободу, а бунт, отрицание права и захват чужой собственности».
kluven

Дмитрий Иванович Пихно


"В осаде : политические статьи" (1905)

https://books.google.com/books/download/V_osadi%CD%A1e.pdf?id=DnRAAQAAMAAJ&output=pdf



«Российские радикалы, собравшись на последний съезд в Москве под именем съезда земских и городских деятелей, формулировали и опубликовали свою программу [...] На первом плане поставлена борьба с законом 6 августа с целью водворения полнаго парламентаризма вместо нынешней Государственной Думы, а способом достижения этой цели объявляется замена Государственной Думы учредительным собранием, которое должно решить судьбу России и ея государственной власти.

[...]

Конечная цель этих авантюр в программе не досказана, так как радикалы не указали, какой же формы государственнаго правления они желают и намерены добиваться для России? Они говорят только, что единственная задача Государственной Думы — уничтожить себя и превратиться в "учредительное собрание", [т.е. верховную власть -- С.О.] которое выработает и введет какую то новую форму. Будет ли это конституционная монархия, демократическая республика, или социальная республика, военная диктатура или диктатура какого-нибудь конвента — этот вопрос остается открытым. "Учредительное собрание" по самому своему существу есть такое собрание, которое упраздняет и заменяет всякую государственную власть, а полномочия его безграничны. "Учредительное собрание" возникает тогда, когда вследствие государственной катастрофы, внешней или внутренней, государственная власть внезапно исчезает и требуется создать новую государственную организацию.

[...]

Радикальная партия не скрывает своей ненависти к бывшему до сего времени государственному строю и к тому порядку, который вводится законом 6 августа, но чего она сама хочет — это остается неизвестным или, по крайней мере, не объявляется. Но дух ненависти и разрушения, грозя бедами, не гарантирует ни малейшим образом созидания. Радикальная партия употребляет все усилия, чтобы воспитать и привить революционный дух, отрицание закона и законности во имя своих желаний или фантазий. Все ея съезды, союзы, митинги, подготовка рабочих движений есть ничто иное, как сознательное и принципиальное отрицание закона и замена его незаконными фактами. С легальной почвы она сошла на почву революционную и приглашает всех идти тем же путем. Если бы только одна радикальная партия пожала плоды своих трудов, то это был бы лишь естественный процесс, но опасность состоит в том, что за ея разрушительную работу могут поплатиться другие и все государство. Впрочем, это случится лишь в том случае, если русское общество не оценит сущности русскаго радикализма, который и по своему духу, и по своим приемам удивительно близко стоит к радикализму французских революционеров конца XVIII века. Такая же радикальная теоретичность, прямолинейность и доктринерство; такие же якобинские клубы в форме разнаго рода союзов и съездов; такое же буквальное повторение тогдашней теории "о правах человека"; такое же исчисление всех "свобод", при крайней нетерпимости ко всякой действительной свободе и даже к элементарным гражданским правам, которыя не сходятся с радикальным катехизисомъ; такое же оправдание всякаго бунта, всяких революционных насилий и преступлений; такой же состав интеллигенции, стремящейся революционировать городскую и сельскую толпу, чтобы опереться на нее.

Дальнейшия события показали, что история едва ли знает более неудержимых насильников, чем те, какими оказались французские радикалы. Весьма скоро радикальные поклонники Руссо уступили место красным демагогам, соответствующим теперешним социалистам, и тогда разыгрался финал кроваваго безумия: все свободы были отвергнуты, кроме свободы гильотины, все "союзы" запрещены, воцарился террор против "врагов республики", реками кровь и покатились тысячами головы из под гильотины. Вместе с ограбленным дворянством окончили жизнь на плахе и очень многие из "буржуазных" радикалов. Кровавый вихрь, среди всеобщаго ужаса и отчаяния, Наполеон Бонапарт остановил картечью и стал хозяином Франции, введя военную диктатуру.

Говорят, история не повторяется, но очень часто она варьирует одни и те же основныя явления, с тою разницей, что одни народы и правительства умеют во время направить корабль истории по надежному руслу, а другие терпят крушение в водоворотах. Часть наших радикалов в сущности такие же младенцы, какими были Мирабо и аббат Сиейс, и столь же мало предвидят, что они приготовляют, как не предвидели те, с тою лишь разницей, что наши маленькие Мирабо уже теперь идут гораздо дальше и лишены способности оценивать яркия предзнаменования, которых не имели перед собою французские деятели конца XVIII века. У тех не было своих Баку, Одессы, Лодзи, Варшавы, аграрных грабежей, сотен политических убийств и покушений.

Есть существенная разница и в том, что радикализм Руссо и энциклопедистов был проникнут мечтательным добродушием и над ним веял, в их воображении, светлый гений "свободы, равенства и братства", лучезарныя крылья котораго позже озарились багровым светом пожаров и окрасились кровью. Нынешний же радикализм уже в своей колыбели повит злобой "классовой борьбы", безпредельными притязаниями "социальной демократии" на владычество толпы, грядущим рабством "социализма", в принципе отвергающим свободу личности и всякую свободу. Теперь не может быть даже иллюзий. Сумрачный и злобный бык упрямо нагнул голову, уставив лоб в боевую позицию, и пробует стену, но ему не достает рогов, чтобы опрокинуть преграду. Радикалы усердно стараются расшатать столбы и подзадоривают быка бросаться снова и снова.

Русский радикализм есть союз, близорукаго конституционализма с революционными элементами, русскими и иноплеменными для борьбы с существующим режимом. Русскому обществу нет дела до того, как позже размежуются союзники, и кто из них окажется сильнее, но самые существенные интересы государства и народа побуждают общество выразить полное недоверие этому союзу. Кто протянул руку революции, тот в самой основе своих воззрений и способе действий разошелся с теми, кто ищет мирной реформы и не хочет сойти с законнаго пути. Эти две дороги никогда не сходятся, а неизбежно расходятся все дальше и дальше.

Это доказала радикальная партия в течение короткаго времени нескольких съездов. Начав с общеземской организации и съездов, она уже успела дойти до учредительнаго собрания, покушения на поземельную собственность и расчленения России на автономныя области».